Марина Нарицына (naritsyna) wrote,
Марина Нарицына
naritsyna

Про рубль и Брежнева

Сегодня, прежде чем писать обычный мини-отчет о конференции по идеологии, расскажу небольшую историю из собственного подросткового детства. Собиралась я рассказать ее давно, но – как-нибудь, когда к случаю придется. Вот оно вроде бы и пришлось. Ибо это довольно показательная иллюстрация к тому, как прочно идеология может внедриться в мышление. Во всех направлениях.


В 1982 году я училась в шестом классе и ездила в школу на троллейбусе. Сразу скажу: от большой лени. Или пока еще «прикольно» было ездить самой на троллейбусе в школу: тогда дети обычно учились «по месту жительства» и ходили в школу пешком. Собственно, и я могла пешком пройти полторы остановки, но вот это стремление «лучше ездить» – то ли потому, что «круто ездить в школу», то ли потому, что ходить пешком неудобно и неприятно (справедливости ради замечу, что у меня, как у почти всех подростков того времени, было сильное плоскостопие, а обувь тогда делали совсем не ортопедическую, и ходить в ней было довольно сложно) – прописалось в самое бессознательное. Разве что тогда мы ходили пешком, когда не было денег на билет, потому что жила я напротив автобусно-троллейбусного парка, а в этом районе контролеры и в автобусах, и в троллейбусах водились много и часто.

И вот в ноябре 1982 года умер Брежнев. Страна была в шоке и трауре, однако идеологические гайки не ослабли, а наоборот, завернулись еще крепче. В частности, день похорон Брежнева сделали неучебным, но при этом всех школьников строго обязали прийти в школу, чтобы в организованном порядке в своих классных кабинетах по телевизору от начала до конца посмотреть прямую трансляцию похорон Брежнева.
Моя классная руководительница даже обзвонила накануне весь свой класс, чтобы никто не вздумал улизнуть.

А я тогда, как назло, заболела. По-настоящему так, с температурой под 39 и вызовом врача. И моя мама, ответив на звонок классной, начала объяснять, что «девочка болеет, в школу прийти не может».
- Все равно пусть придет и посмотрит со всеми, - был ответ.
- Но у нее высокая температура! Я вам обещаю, что она непременно посмотрит дома по телевизору!
- Нет, все равно пусть придет и посмотрит со всеми!

Формально мама могла бы послать классную с ее претензиями в голубую даль, причем вежливо: ребенок болен, официально освобожден от учебы участковым доктором, и по состоянию здоровья не может никуда расхаживать, ибо рискует получить осложнения. Однако она этого делать не стала, хотя о здоровье моем изрядно заботилась: так как ситуация была «из идеологической области», и в случае неповиновения классная довольно прозрачно пообещала «всякие неприятности» и мне по учебе, и маме по работе. Мама, рожденная в 1937 году и хорошо знающая, какими могут быть «всякие неприятности», сдалась.

Дальше у меня в памяти провал: я не помню, дала ли мама мне денег на дорогу «в школу», но сдается мне, что туда я ехала все-таки то ли на автобусе, то ли на троллейбусе, укутанная по самые уши. Героически высидела всю трансляцию похорон. А когда нас всех отпустили – поняла, что чувствую себя архи-хреново и что добрести пешком до дома мне будет затруднительно. А денег на обратную дорогу нет.

Тогда я приняла решение рискнуть и поехать зайцем. Всего-то одну остановку: потому что я, пока думала, пол-остановки уже прошла. Оставался последний перегон, самый длинный.
И как раз подошел нужный троллейбус. Соблазн был велик.

Я вошла, оглядела полупустой салон – вроде нет контролера – и поехала. Стоя в уголке. Когда троллейбус приблизился к моей остановке, я приготовилась выходить, и вместе со мной встал «на выход» длинный парень лет двадцати пяти-тридцати: тогда я, конечно, подумала про него «дядька». И вот когда двери уже практически открывались, он сунул мне под нос жетон контролера:
- Ваш билет!
Меня, помню, еще тогда это «ваш» резануло. Ну видел же, что с девчонкой разговаривает, да еще в школьной форме: тогда на просмотр всем велели прийти строго в школьной форме и пионерских галстуках.

Это сейчас, с высоты нынешнего опыта, я понимаю, что могла бы прикинуться дурочкой, заплакать, убежать, в конце концов, когда двери открылись (и вот уже мой дом, на другой стороне улицы), - но я не смогла. То ли потому, что тоже была идеологически воспитанным ребенком, то ли болезнь мешала быстро соображать. В общем, я призналась, что билета у меня нет, и что я села проехать всего одну остановку, потому что я еду из школы, плохо себя чувствую, у меня температура…

Но дядька был непреклонен. Сейчас я опять же понимаю, что, скорее всего, он был из тех моральных садистов, которые не столько «блюдут установленный порядок» в рамках своих профессиональных обязанностей, сколько получают внутреннее удовольствие от чужого унижения: особенно от унижения тех, кто заведомо меньше и слабее. Дядька пугал меня милицией и настаивал на том, чтобы я заплатила рубль штрафа.

Надо сказать, что рубль у меня с собой был. Мне его подарила бабушка «на Седьмое ноября». Для 12-летнего ребенка собственный рубль тогда был просто сказочной суммой, особенно от бабушки, которая и так была не сильно щедра на подарки. Вообще это была не родная бабушка, а мать моего отчима, которая меня, скажем так, слегка недолюбливала. Но вот поди ж ты, подарила мне на праздник рубль!

Зачем я его таскала с собой – сейчас уже тоже не вспомню. Факт в том, что рубль у меня был. И я не могла соврать, что у меня нет денег, тем более что в этом случае дядька явно намеревался тащить меня в помещение троллейбусного парка и устраивать разборку «пионерка ездит без билета». А я уже стояла с трудом, мне хотелось, чтобы все скорее кончилось, и рухнуть под одеяло.
И я ему этот рубль отдала.

А когда он отвязался – почувствовала, как будто меня морально изнасиловали (да так оно, скорее всего, и было). Пришла домой – родители, естественно, были на работе, дома одна бабушка смотрела телевизор – рухнула в постель и заплакала. Так мне было горько, и обидно, и смертельно жалко своего подарка.

Видимо, рыдала я так громко, что даже бабушка из соседней комнаты услышала. Пришла в мою комнату, села ко мне на кровать. И – небывалое дело! - погладила меня по голове. А потом сказала:
- Деточка… ну не убивайся ты так. Кто знает: может, новый еще лучше будет!

До сих пор помню, что первые две секунды я была уверена, что бабушка сейчас пойдет и подарит мне новый рубль.
И только потом до меня дошло, что она говорила про преемника Брежнева. Потому что была уверена, что рыдаю я из-за кончины нашего генерального секретаря. У нее даже мысли не возникло, что причины для такого эпического рыдания у меня могут быть какие-то другие.
Разумеется, я не стала ей тогда ничего объяснять. Да и без толку было бы, скорее всего.


Tags: "жена Цезаря должна быть вне подозрений", извините - вырвалось, история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 29 comments